1
– Я думаю, что у меня бронхиальная астма или хроническая не структурная болезнь лёгких, – сказал талончик на 18:15, который сидел в коридоре аж с 17:30, бросая на меня предсмертные взгляды.
– Или всё-таки обструктивная?
Вот теперь дыхание пациентки действительно остановилось на секунду, нейронные связи пошептались и, наконец, вздыбленная грудь смогла снова облегчённо прилечь на стол.
– Ах да, оговорилась! Конечно, обструктивная. Самая что ни на есть.
– Или всё-таки бронхиальная астма?
– Так это вы мне скажите, вы же доктор. Я прям вдохнуть не могу, мне воздуха не хватает, понимаете?, – темноволосая, тучно-добродушная женщина картинно держала себя за шею. К сожалению, не для того, чтобы удушиться.
– Понимаю, а выдыхаете вы нормально?
– А что, можно ещё и не выдыхать?!
– А кто вам запретит?
Я это называю шоковой терапией. Очевидно, что физически пациентка совершенно здорова, а вот эмоционально – не очень. Накануне её тревога спровоцировала ощущение нехватки воздуха, что является одним из самых частых симптомов при генерализованном тревожном расстройстве. Это субъективное ощущение пациента, которое не диагностируется, как функциональное нарушение. Мысли о возможной болезни временно дают эмоциональное облегчение, потому что вытесняют нерешенные внутренние конфликты. Это талончик к Дарье Владимировне из кабинета №9 (клинический психолог). Но чтобы эффект был сильнее, иногда провокация не повредит. Особенно тем, кто давно обивает наши бетонные, с мраморной крошкой, пороги и тычет «выжврач».
Спектакль продолжался. Валентина 1972 года рождения в ужасе дышала. Прекрасно вдыхала и не менее замечательно выдыхала.
– Вы так не волнуйтесь, мы сейчас во всём разберёмся. Расскажите что вы чувствуете, как давно, принимали ли какие-то лекарства?
Валентина была человеком, которого в разведку пускать нельзя. Она тщательно описала весь свой задыхающийся путь, который свёлся к простому анамнезу в карте: пациентка чувствует себя больной с 23 мая, описывает длительное чувство нехватки воздуха, пробовала лечиться народными средствами и заговором. Не помогло.
Тем временем Валентина добросовестно зачитывала заговор на болезнь перед пластиковым стаканчиком с водой:
– Встану я, раба Божия Валентина, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду в чистое поле. В чистом поле стоит синее море. На синем море сидит белая птица, крыльями машет, болезнь от раба Божьего отмахивает. Как у лебедя вода с перьев стекает, так пусть и вся хворь с лёгких моих стекает. Слово моё крепко, дело лепко. Аминь. Вы, Роман Витальевич, тоже попробуйте, если с лёгкими что случится.
– Так вам же не помогло?
– Как это? Очень даже помогло. Просто не долго.
Хорошая, начитанная речь от Валентины отскакивает и прилетает обратно, формируя самое положительное впечатление. Но какой же пиздец она творит.
– Что ж. Мне нужно посоветоваться с коллегами по поводу вашего случая. Здесь нужно собрать комиссию, это займёт некоторое время. Подождёте?
– Ка-неш-но, – паузы настороженно вклинились в слово и это было так медленно, что я успел выйти за дверь.
А там недовольный талончик на 18:45, что-то уже подозревающий талончик на 19:30 и Дмитрий Анатольевич у кулера с фикусом (или у фикуса с кулером, если соотносить масштабы).
Здесь важно включить трусцу. Тогда вопросы либо не успеют задать, либо постесняются, потому что врач, бегущий трусцой из кабинета с медицинской картой в руках, это не к добру. Весь ряд на скамейке выдохнул, проявив уважение и сочувствие к больной женщине за дверью.
У Дарьи Владимировны из девятого кабинета не горела красным цветом табличка «не входить», значит – очень даже можно входить. Это-то меня и интересовало.
– Здравствуйте, Дарья Владимировна, прохлаждаетесь?
Сидит такая красивая в кресле и транслирует двойные послания: взгляд исподлобья – кажется, возмущена, а улыбка, зажатая мышцами щёк – кажется, всё-таки рада. Психолог, называется.
– А вы шатаетесь?
– Ну, почему же шатаюсь? – ноги понесли гаишническим шагом по вымышленной линии прямиком к этой красивой шатеновой дерзости.
– Ром! Давай показывай что там у тебя, – не фраза, а подарок.
– Да не вопрос, – пуговицы белого халата тут же начали разбегаться, чтобы полностью снять халат мне нужно четыре секунды. Прошло две.
– Рома, блин, придурок, – а как улыбается, знает же, что ещё две секунды и пиши пропало.
Даша выхватила медицинскую карту Валентины и положила перед собой.
– Кис, это сложный случай. Я собираю врачебную комиссию, тебя назначаю председателем, – волосы мягкие и послушные, прогибаются под каждым поглаживанием.
Даша продолжила изучать анамнез, делая вид, что ничего особенного не происходит. Вроде уже 2 года как бывшая, а повадки те же самые.
– Тогда по результатам проведённой врачебной комиссии было утверждено, что Роман Витальевич – козлина.
Ну моя.
– Сойдёт, выпишу к тебе направление? ГТР, все дела.
– Хорошо, приму завтра. Ты опять пациента в кабинете оставил? Что на этот раз выбесило нашего звёздного терапевта?
– Да заговор читает. На воду.
– Понятно.
А ещё понятнее – где и как нужно её коснуться, чтобы она сдалась.
– Ну´ так? – рука вжималась в горячую выгнувшуюся спину.
– Ну´ так? – копирует Даша. Вызов, конечно, с её стороны.
– Нууууу так? – поцелуй в шею.
– Ну, так. Да, так – а это уже было похоже на просьбу.
Даша запрокинула голову и наконец-то начала по-другому дышать.
❖
Дверь кабинета номер 9 удовлетворённо захлопнулась за спиной. Обратный путь до тяжелодышащей Валентины был таким же коротким и стремительным. Возле своего кабинета я, на всякий случай, досадливо помотал головой, как бы салютуя всем ожидающим талончикам, что «дело – дрянь».
Расшатанная золотая ручка двери всхлипнула, но впустила навстречу Валентине.
– Валентина, дорогая моя, как вы?
– Волнительно. Вы так резко ушли и так долго совещались, неужели действительно астма? – я уже видел Валентину раньше. В городских поликлиниках по месту жительства есть свой шарм. Сюда однии те же пациенты приходят годами: от жалоб на свой первый поверхностный гастрит до прогрессирующей тяжёлой сердечной недостаточности. С Валентиной мы не так давно знакомы, хотя бы потому, что она старше на 20 лет. Но у меня хорошая память на лица, точнее на медицинские кейсы. Каждый пациент, как геморрой, вроде есть всего несколько типов, но всегда свой, уникальный. Только у этой Валентины есть отягощённая сердечно-сосудистая наследственность по материнской линии, хронический фарингит, смещение шейных позвонков С3 и С4 на 3 мм, склонность к гипертонии, низкий ферритин, две спицы в локтевом суставе и ещё несколько страниц других жизненных эпизодов, которые когда-то могут пригодиться мне или моим коллегам. По каждой из этих причин Валентина периодически у нас и оказывается, но в этот раз – совсем другой случай.
– Да нет у вас никакой астмы, – запас иронии имеет свойство истощаться. Я знаю, что Валентина почувствует перемену, но сильно ошибётся в интерпретации. Ладно, это меня не сильно волнует.
Большинство моих коллег ненавидят заполнять медкарты. Раньше эта пассивная агрессия проявлялась в «почерке врача», теперь же мы все крутые и с электронными медкартами, поэтому презрение проступает через опечатки, сокращения, устаревшую информацию о пациенте и даже ошибки в назначениях. То есть спустя тридцать минут разглагольствований и кручений пациентов туда-сюда, обычный среднестатистический врач просто решает устать и слить результат всех этих истязаний в канализацию, просто потому что он ленивое говно и «не хватает времени приёма».
Я почти заполнил всю карту приёма, осталась только графа с диагнозом. Валентина давно притихла и по-девически смотрела на меня пресмыкательным взглядом. Рядом продолжал стоять пластиковый стаканчик с заговорённой водой и солнце, несмотря на своё физическое величие, пало так низко, что купалось прямо в этом стакане, будто он что-то может значить. Оставалось только глубоко вдохнуть и покончить с этим.
– У вас Sensatio defectus aeris anxiosa.
– Господи прости.
– Или, говоря языком МКБ-10 – генерализованное тревожное расстройство и проявляется оно через чувство неполного вдоха, хотя на самом деле никаких проблем с дыханием у вас нет.
– Как же так? И что мне делать?
– Ничего не делать, но не снимать штаны и не бегать. Всё будет в вашей карте. И лечение, и направление к узкому специалисту, и даже заговор добавлю! Только на латыни.
Это неожиданная и очень забавная мысль. А чё бы нет! Сам от себя в восторге я весело пропечатал Валентине «aude vivere» («осмелься жить»).
❖
– Вот нахера я это тогда написал! – прошёл уже месяц, а осознание пришло только сейчас и соответствующий ему крик спровоцировали новый спазм. Блевать уже было некуда, точнее блевать я должен был в унитаз, но сил хватило только на упор лёжа возле него. Пьяный локоть скользил по липкой плитке с остатками вчерашнего супа, который должен был (но не стал) придать сил. Выблевавшись до желудочного сока, я потянулся за туалетной бумагой над головой. Мокрые руки бессмысленно обдирали куски рулона, каждый раз возвращаясь ни с чем. Сука. Сорвав рулон вместе с держателем, я начал раскатывать его по полу, линия за линией, линия за линией. Белоснежная целлюлоза с четверным слоем обещала невероятную впитываемость, вот прямо один листочек ижопа в чистоте – это если коротко резюмировать её рекламные ролики. Но проводились ли тесты на такой жопе, в которой я сейчас находился? Кажется, что нет. Белые линии в секунду превращались в хлипкие, пропитанные блевотиной тряпки. Рулон катался из одного конца в другой, как перекати-поле-рвоты, изредка задевая бутылку опустевшей анисовой водки. Механическиедвижения помогли голове слегка проясниться, но спирт был сильнее. Главное – не обращать внимание на латинские буквы, которые, будто разглядев для себя максимально заметное место, появлялись то тут, то там на белых листах бумаги и в прямом смысле говорили со мной. Когда же они прекратят говорить!
– Да, оказалось, что магия-то, сука, существует. Ха-ха-ха.
❖
Пожилая пара, которая вот уже сорок лет жила в своей выданной государством квартире на улице Волочаевская, впервые за последнюю неделю услышала за стенкой смех. Горланистый, счастливый смех их гордости подъезда – терапевта Ромки. Когда Фёдоровна из пятьдесят седьмой померла и её дочь сдала квартиру, у подъезда тут же организовалось возмутительное собрание. Нужно было срочно решить как бороться с этим безобразием, потому что «хороший человек квартиру в Омске не снимает». Ужасы нарисовались страшные: и проститутки, и наркоманы, и китайцы с тараканами. Всем подъездом было решено организовать тщательную слежку за тем, кто будет приходить на просмотр квартиры, не ставить больше свечку за Фёдоровну и прозвать дочь её онлифанщицей. Чтоэто значило никому в пенсионерском подъезде известно не было, но то, что слово было плохим – это они уверены.
Каков же инфаркт миокарда, когда выяснилось, что заезжает в квартиру молодой человек с очень лицеприятной профессией – врач, ещё и терапевт! То есть всёразбирающийся! Мать честная, ни на одной перине третьего подъезда никому и не снилось такое счастье.
Очередной срочный сбор у подъезда закончился несколькими указами: изготовлять пропитание для нового соседа (он холост, молод, всего 35, пропадёт же), поставить свечку за Фёдоровну, прозватьдочь благодетельницей и заключить между собой пакт о нежинитьбе его на ком-то из своих внучек(пока что).
Так Ромка и стал частью дома. Статный, умный, аккуратный и физически прекрасно сложенный Роман Витальевич! А как ему шёл белый халат... Давление поднималось, когда он шёл русоволосый, кареглазый, в небесной футболке и белом халате поверх, да в брюках и всегда начищенных чёрных туфлях. Ну красавец.
Какую же порчу на него навели? Точно одна из прошмандовок, которых возле него пруд пруди. А он не взглянет. Дашку свою любит. Да и та такая же прошмандовка! Запил Ромка и с ума совсем сошёл. Уж как его ни пытались спасать, а тому, кто спасённым быть не хочет и не помочь ведь. Громит квартиру, орёт, ревёт, ересь несёт и только парни со двора бегают к нему с чёрными пакетами из ларька, иначе бы уже давно пить было нечего. Гоняли их, а толку? Он ещё сильнее головой поехал. Пришлось смириться.
Но чтобы он смеялся... Да так искренне, душевно. Сплоховал.